Вещи поэтов. Поэзия вещей
специальный проект prosodia.ru
Личность поэта выражается не только словом – вещи выражают ее порой не менее ярко. Более того, часто они меняют наше представление о ней. Prosodia представляет проект, в котором мы покажем поэтов через
характерные для них вещи.
Что мы сделали?
Вещи поэтов, которые обычно остаются за кадром, сохранились на фото, в воспоминаниях, в самих стихах. Prosodia собрала наиболее примечательные аксессуары и предметы одежды, ассоциирующиеся с именами известных поэтов русского XX века. Почему именно этот период? Потому что именно тогда фотография получила широкое распространение, и у нас, как правило, есть возможность эти вещи показать. За каждой из них стоит не только личная – зачастую довольно интересная – история, но и литературный, социокультурный и исторический контекст. Вещь воплощает в себе не только особенности личности, но и ее отношения с повседневной культурой XX века. Конечно, предложенная нами галерея может быть расширена и дополнена – Prosodia приглашает своих читателей к участию в проекте.
Северная холодность, отрешенность и загадочность, сходство с античными фигурами и ликами с икон – такие ассоциации у современников вызывал образ Александра Блока. Несмотря на то, что одевался он довольно буднично –типичный для того времени костюм или темный сюртук, иногда его образ дополнял черный галстук-бант, как будто заявлявший о принадлежности к петербургской богеме. Этот аксессуар отсылает нас и к эстетике декаданса, и к английскому дендизму (галстук-бант часто носил один из самых известных денди – Оскар Уайльд).

Именно в таком образе Александр Блок запечатлен на одной из самых известных своих фотографий начала 1900-х годов: темный костюм, высокий стоячий воротник белой рубашки и пышный галстук-бант. Эта фотография молодого поэта стала очень популярной: она была выпущена в виде открытки и продавалась во многих магазинах.

Впоследствии блоковский аксессуар обыграли антагонисты и хулители символизма – футуристы. К примеру, Маяковский носил огромный черный бант на голой шее или повязывал поверх своей простой черной блузы пышный бант из яркой ткани. Так новое поколение пародировало традиционный для того времени имидж поэта.


Галстук-бант Александра Блока

Кофта Владимира Маяковского
Наверное, одним из самых эпатажных модных решений начала ХХ века стала знаменитая желтая кофта Владимира Маяковского. А появилась она из… банта. Поэт вспоминает: «Испытанный способ – украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок желтой ленты. Обвязался. Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке – галстук. Очевидно, увеличишь галстук, увеличится и фурор. А так как размеры галстуков ограничены, я пошел на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук».

Желтая «галстуковая рубашка» стала красной тряпкой для критиков, привыкших к более сдержанным образам и поэтому воспринявшим подобную броскость цветов и нарочитую небрежность в одежде как дурной тон и слишком грубую попытку выделиться. И в чем-то эти критики правы: действительно, желтая кофта, равно как и морковки в петлицах и раскрашенные лица, – это элемент жестового поведения, свойственного представителям авангарда. А эта деталь гардероба Маяковского стала своеобразным футуристским опознавательным знаком: поэт даже хотел назвать так первую книгу стихов (1913 год), но впоследствии отказался от этой идеи. Образ желтой кофты запечатлен в стихотворении «Кофта фата» (1914).

По свидетельствам современников, полиция даже запрещала Маяковскому выступать в этой кофте, и ее втайне проносили на сцену друзья поэта. Почему же именно желтый цвет так задевал нравы общества? Во-первых, желтый ассоциировался с «желтыми домами», то есть был цветом «неприличным»; во-вторых, в то время он признавался «женским» цветом, которому, как и многим другим ярким цветам, не было места в мужском гардеробе. Конечно же, футуристы знали обо всех этих предрассудках и активно высмеивали их в своих акциях.

Известный портрет Зинаиды Гиппиус работы Льва Бакста (1906 год), в котором сегодня не усматривается ничего скандального, был признан вызывающим в начале ХХ века. Еще бы: на нем изображена женщина в мужском костюме, принявшая довольно откровенную по меркам того времени позу.

Гиппиус иногда появлялась в мужской одежде, и в этом, безусловно, присутствуют вызов консервативному обществу и элемент эпатажа. Свою роль играют и феминистские настроения, обострившиеся в конце XIX – начале ХХ вв. В приоритете феминисток была борьба за избирательные права, однако вопрос о дозволенном в моде тоже стоял довольно остро. Среди женщин эмансипе, нарушавших общепринятые модные каноны и носивших мужские костюмы, можно вспомнить Коко Шанель, Астрид Линдгрен, Марлен Дитрих.

В случае с Зинаидой Гиппиус не стоит забывать и о тенденции к мифологизации, свойственной культуре Серебряного века и проявляющейся, в том числе, и в плане биографии творцов. В критике Гиппиус нередко выступала под мужскими псевдонимами (самые известные – Антон Крайний, Товарищ Герман); мужская маска переходит и в поэзию: очень часто лирическим героем Гиппиус выступает мужчина. Такие гендерные игры явились для нее способом не только «откреститься» от ассоциаций, сопутствующих женской литературе, но и попытаться устранить дисгармонию, связанную с ее восприятием мужского / женского.


Мужской костюм
Зинаиды Гиппиус

Шаль
Анны Ахматовой
Мода на шали, утвердившаяся в Европе после египетского похода Наполеона, пришла в Россию из Франции. Несмотря на то, что в начале ХХ века на смену им приходят шарфы, шали все же не вышли из обихода. Именно этот аксессуар стал ключевым для образа Анны Ахматовой.

На знаменитом портрете, написанном Николаем Альтманом (1914), Ахматова, в синем платье, сидит, закутавшись в желтую шаль. В наброшенной на плечи шали поэтессу можно увидеть и на более поздних фотографиях. О ней, по воспоминаниям Лидии Чуковской, Ахматова сказала так: «Вот это в самом деле моя вещь».

Эта «вещь» не только стала атрибутом Царскосельской музы, но и мифологизировалась в стихах ее современников. В стихотворении Блока «Анне Ахматовой» героиня превращается в испанку: «…Вы накинете лениво / Шаль испанскую на плечи, / Красный розан – в волосах». Правда, по признанию Ахматовой, у нее никогда не было испанской шали, но «в это время Блок бредил Кармен и испанизировал меня». В известном послании Марины Цветаевой эта деталь гардероба ассоциируется с восточными странами: «Узкий, нерусский стан – / Над фолиантами. / Шаль из турецких стран / Пала, как мантия». Цветаева «одевала» Ахматову в шаль не только в стихах: «Марина подарила мне синюю шелковую шаль, которой я прикрывала мое тогдашнее рубище».

Петроград. 1919 год. После Революции прошло менее двух лет. На Невском проспекте появляются двое молодых людей в цилиндрах – пережитках буржуазного прошлого. Эти молодые люди – поэты-имажинисты Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф.

Причины, по которым певцы нового мира облеклись в цилиндры, довольно банальны. Поэты, вымокшие под холодным петербургским дождем, пытались хоть где-то найти шляпы, которые в то время выдавали только по ордеру. Их ожидала неудача: продавец в одном из магазинов сказал, что «без ордера может отпустить только цилиндры». Такова история культовых головных уборов, «прославленных молвой и воспетых поэтами».

Однако цилиндры имажинистов – все же нечто большее, чем просто стечение обстоятельств. Анатолий Мариенгоф, большой поклонник Оскара Уайлда, обратил в дендистскую веру и Есенина. Дендизм – важный элемент эстетики имажинизма, проявившийся, в том числе, в сфере быта: в образе жизни, поведении, моде. Таким образом, цилиндры – одна из имажинистских «фишек», часть имиджа, отличавшего поэтов от представителей других направлений. Для Есенина такой стиль стал еще и способом отречения от образа крестьянского пастушка.


Цилиндр Сергея Есенина

Кепка
Даниила Хармса
Даниил Хармс всегда любил одеваться оригинально и своим образом привлекал внимание не только взрослых, но и детей. Марина Малич, жена поэта, вспоминает: «Видимо, для детей в этом его облике было что-то очень интересное, и они за ним бегали. Им страшно нравилось, как он одет, как ходит, как вдруг останавливается. Но они бывали и жестоки, – кидали в него камнями». Кстати, в стиле Хармса было что-то детское: он всегда носил короткие брюки (похожи на брюки-гольф, которые под коленями застегивались на пуговицы и шились преимущественно из клетчатой ткани) и гольфы или гетры. Именно поэтому некоторые знакомые поэта писали, что он, даже при своем высоком росте, все равно был похож на маленького мальчика.

Среди аксессуаров, ассоциирующихся с образом Хармса, помимо трубки и крупного перстня, можно назвать также кепку, похожую на жокейскую или каскетку. Вместе с короткими брюками, гетрами и клетчатым пиджаком она составляла классический образ англичанина поздневикторианской эпохи, которой был увлечен поэт. А если ко всему этому прибавить еще и трубку, то вспоминается легендарный персонаж Артура Конан-Дойла – Шерлок Холмс. Хармс писал, что связь с этим персонажем – одна из его «поз»: «Создай себе позу и имей характер выдержать ее. Когда-то у меня была поза индейца, потом Шерлока Холмса, потом йога, а теперь раздражительного неврастеника».

Такому экстравагантному для советского времени образу Хармс никогда не изменял – даже в провинциальном Курске, куда он в 1932 году был выслан за принадлежность к «антисоветской группе писателей». Правда, за верность стилю приходилось платить: резкая реакция окружающих порой вынуждала поэта по целым дням сидеть в своей комнате.

Один из самых известных поэтов-шестидесятников, Андрей Вознесенский был гораздо сдержаннее в манере одеваться, чем его современник Евгений Евтушенко; не зря многие считали их поэтами-антиподами. И все же их объединяло отношение к моде как к одному из главных способов представления себя миру.

Вознесенский не любил всё, что связано с официальностью, в том числе и в одежде. Именно поэтому он никогда не носил галстуки; их он заменил более свободным и броским аксессуаром – шейным платком. Даже на черно-белых фотографиях можно заметить, что они почти всегда разные, часто – с причудливыми узорами. Сергей Николаевич, куратор выставки «Поэт и леди», проходившей в Центре Вознесенского в 2019 году, говорит о моде в жизни поэта следующее: «Мода была для него неким заявлением миру. Он учился на архитектора, мыслил себя как художник и как художник придумывал свой образ». Платок, кстати, не единственная особенность стиля Вознесенского: он также любил твидовые пиджаки в клетку, брюки клеш и «большие мохнатые кавказские шапки».


Шейный платок
Андрея Вознесенского

Пиджак
Евгения Евтушенко
Оскар Уайльд, революционер в моде, считал, что цветовую палитру мужского костюма следует расширить и тогда «с первого взгляда можно будет опознать зануду». Если следовать этой логике, то во второй половине ХХ века меньше всего на роль зануды подходит Евгений Евтушенко.

Евтушенко известен своей любовью к пиджакам всевозможных расцветок и тканей. О них мы можем судить, в основном, по постперестроечным фотографиям, однако и в советскую эпоху поэт позволял себе яркие образы. Конечно, в то время это было вызовом, и в этой связи стоит вспомнить о стилягах, всем своим видом (в прямом смысле слова) протестовавших против конформизма в целом и в моде – в частности. Однако Евтушенко остался верен такому стилю до конца жизни: кроме пиджаков, такой же «цветастостью» отличались галстуки, шейные платки и рубашки. Когда же ему, уже в преклонные годы, указывали на, мягко говоря, неуместность такой манеры одеваться, поэт отвечал, что «настаивает на этом».

Биограф Евтушенко Евгений Сидоров связывает такой стиль не только с жестовым поведением (традиция Маяковского), но и с провинциальностью поэта: «Это шло прежде всего от нищей провинциальной сибирской глубинки. <…> Ведь он человек очень русский, даже провинциально русский».
В книге «Искусство кройки и житья» Булат Окуджава рассказывает историю о том, как ему хотели сшить пальто из телячьих шкур. Интересно, как этот предмет одежды воспринимался в середине – конце 1950-х годов: «можно было попытаться пофантазировать о кожаной одежке, а уж иметь ее – нечего было и мечтать»; «мерцал еще в сознании образ благополучного молодого человека в черном кожаном пальто». Пальто так и не сшили, зато впоследствии у поэта появился кожаный пиджак, в котором он запечатлен на многих фотографиях и с которым обычно ассоциируется образ поэта.

По одной из версий, знаменитый кожаный пиджак Окуджаве подарил Евгений Рейн. Благодаря этому пиджаку поэт в каком-то смысле создал новый тренд: «Он законодатель литературной и даже костюмной моды: тысячи сотрудников НИИ с его подачи носят кожаные пиджаки, водолазки, кепки». При этом сам Окуджава никогда не старался следовать моде – одевался довольно скромно. Под кожаный пиджак, как правило, надевал рубашку в клетку, водолазку (еще одна примета времени) либо рубашку-апаш (с открытым широким воротом).


Кожаный пиджак
Булата Окуджавы

Водолазка Владимира Высоцкого
Водолазку (на петербургском – бадлон) можно считать своеобразным орудием бунта против официального стиля одежды: галстук с ней не наденешь. В СССР она стала популярной в 70-е годы, однако купить ее было довольно сложно, поэтому водолазка стала знаком некоей привилегированности и символом нового дендизма.

На фотографиях этого времени в водолазках можно увидеть Булата Окуджаву, Андрея Дементьева, Леонида Филатова. Большим поклонником бадлона был Владимир Высоцкий, один из самых модных поэтов и артистов Союза. Высоцкий часто путешествовал за границу, поэтому возможность модно одеваться у него была: джинсы клеш (да и вообще джинсы), джинсовая рубашка, футболка поло, туфли на каблуке.

Одевался Высоцкий модно, в «фирмУ», однако желания выделиться у него никогда не было. Скорее наоборот: по воспоминаниям режиссера Станислава Говорухина, перед выступлениями он одевался «скромно, продуманно, с достоинством». Скромным, привычным можно назвать и его образ на свадьбе: и Высоцкий, и Марина Влади были в простых водолазках.

Игра: одень поэта правильно